Российско-украинская война вновь подняла ключевой вопрос международных отношений: стала ли Россия после затяжного военного противостояния истощённым государством с подорванными возможностями, или же, напротив, превратилась в более опасную силу, переступившую табу международной системы?
Одни полагают, что Россия выйдет из этой войны отягощенной потерями, испытывая структурное истощение, ограничивающее её способность к активной роли на мировой арене. Другие считают, что война заново сформировала её как более жёсткую и опасную державу — менее связанную нормами международного порядка и более готовую к риску и конфликтам. Чтобы понять суть этого спора, необходимо остановиться на глубоких изменениях, затронувших инструменты российской мощи, и сопоставить понесённые ею потери с тем, что она приобрела в балансе международного противостояния.
Первое: Потери России к настоящему времени
— Военное истощение: значительные людские и материальные потери, масштабное расходование традиционных военных запасов, а также растущая зависимость от оборонной промышленности, функционирующей под давлением введённых против неё экономических санкций.
— Общее экономическое давление: результат беспрецедентных санкций, нацеленных на банковскую систему и энергетический сектор, что привело к уходу крупных западных инвестиций и ослаблению потенциала долгосрочного роста.
— Снижение относительного политического веса, как следствие сокращения влияния в Восточной Европе, расширение НАТО вместо его ослабления и трансформация отношений с Европой — от формы политического убеждения и «мягкой силы» к почти полной опоре на жёсткую силу.
Второе: Почему, несмотря на это, Россия выглядит более склонной к риску?
Несмотря на истощение, Россия сохраняет ряд факторов, делающих её игроком, более готовым к рискам и эскалации. Это объясняется несколькими причинами:
— Освобождение от моральных и правовых ограничений: Россия стала меньше считаться с либеральным международным порядком и менее зависимой от логики международной ответственности. Это проявилось как в Сирии, так и в действиях на территории Украины. Подобный курс подтолкнул её к расширению военного потенциала и усилению в области кибервойны.
— Накопление боевого опыта в затяжной войне: военный конфликт способствовал переосмыслению российской военной доктрины и дал армии практический полевой опыт, которого лишены многие европейские армии.
— Переход от стремления к лидерству к стратегии подрыва: Россия больше не стремится возглавить международную систему, а действует в направлении её расшатывания, исходя из убеждения, что нынешний порядок утратил прежнюю способность к доминированию и стал более уязвимым к дестабилизации. Москва готова адаптироваться к переходу от однополярности к многополярности или даже к состоянию международной анархии.
— Расширение влияния на альтернативных аренах: опасность России проявляется в способности к непрямой эскалации в отношениях с Европой, а также в активном вовлечении в альтернативные регионы — Африку, Ближний Восток и Арктику.
Третье: Россия как раненая, но стойкая держава
Сегодняшняя Россия — это уже не распавшийся Советский Союз и не рухнувшее государство. Это раненая, но стойкая сила: она утратила часть своей способности к контролю ситуации, однако приобрела большую готовность к риску. В мире, который всё больше движется к «управляемому хаосу», наиболее опасными могут оказаться не самые сильные державы, а те, которым уже почти нечего терять.
Поэтому Россию не следует рассматривать как восходящую державу — скорее, как силу, стремящуюся предотвратить собственный спад. Она располагает вооружением и потенциалом сдерживания, стремится расширять свои нестабильные зоны влияния при молчаливом одобрении региональных и международных покровителей. Несмотря на экономическую и технологическую слабость, а также на ухудшение показателей социального развития под воздействием санкций, российский политический менталитет остаётся фактором риска, пусть и с ограниченными перспективами.
Россия сегодня — неудобный игрок и тактический партнёр, но не стратегический лидер. Её сила заключается в способности не позволить другим добиться полного успеха, а не в возможности навязать собственную победу. Её слабость — в отсутствии глобального проекта, выходящего за рамки логики конфронтации.
Четвёртое: Россия в многополярном мире
В мире после грядущих крупных кризисов Россия, возможно, не станет доминирующей державой, но без сомнения будет одной из сил, участвующих в формировании любого нового международного урегулирования.
Если международная система трансформируется из однополярной в многополярную — или даже в более хаотичную конфигурацию, — то многополярность, основанная на балансе сил, а не на доминировании одного центра, в целом соответствует российскому видению, сформировавшемуся после распада Советского Союза.
Многополярный порядок снижает способность Запада изолировать Россию или навязывать ей удушающие санкции. В этих условиях ядерное оружие вновь приобретает центральное значение как инструмент обеспечения международного авторитета. Кроме того, Россия умело выстраивает прагматичные, лишённые идеологической основы союзы — с Китаем, Ираном, Индией и рядом африканских государств. В подобной системе возрастает роль держав, способных выступать посредниками или блокировать процессы, и Россия искусно справляется с обеими задачами.
Таким образом, в многополярном мире Россия — не самый сильный полюс, но необходимый, с которым невозможно не считаться. Её возможности заключаются не в руководстве международной системой, а в предотвращении формирования устойчивой и враждебной ей системы, а также в соперничестве за статус, влияние и возможность блокирования решений в мире, движущемся к незавершённой многополярности или управляемому хаосу.
Пятое: Тревожная мысль об Исламском государстве в российском сознании
Подлинная тревога России связана не столько с традиционной военной угрозой, сколько с возможностью возникновения идеологического, наднационального Исламского государства. На территории самой России: в Чечне, Дагестане, Ингушетии, Татарстане и других регионах, проживает от 20 до 25 миллионов мусульман. Появление подобного государства могло бы придать символическую легитимность исламским движениям, которые стали бы требовать включения в формирующееся политическое образование.
Россия также опасается соседства с государством, не признающим границы национального государства в его современном понимании. Она рассматривает его не просто как новый политический субъект, а как альтернативную модель легитимности, способную проникнуть сквозь национальные границы и вновь поставить вопросы идентичности и лояльности внутри её собственного, уязвимого внутреннего пространства.
Именно поэтому Москва предпочитает поддерживать управляемые авторитарные режимы, нежели рисковать возникновением государства, черпающего свою легитимность вне рамок современной национальной системы. Опасения Кремля связаны не столько с тем, что подобное государство могло бы предпринять во внешней политике, сколько с тем, какие внутренние последствия мог бы вызвать сам факт его появления.
Следовательно, её реальная борьба направлена не против Ислама как религии, а против возможности рождения политической системы, которую она не сможет ни сдержать, ни контролировать. В мире, где государственные границы постепенно размываются, именно этот сценарий остаётся крупнейшим стратегическим кошмаром в российском сознании.
В этом контексте становятся понятными масштабные аресты молодых сторонников Хизб ут-Тахрир в различных регионах России — без различия между мужчинами и женщинами. Здесь противостояние носит не только силовой, но и идейный характер: оно направлено против самой идеи государства, основанного на концепции единой Уммы, не признающей существующие границы и действующее международное право и стремящейся к возрождению исламского величия — таким, каким оно было или каким о нём возвестил наш благородный Посланник ﷺ.
