Официальный представитель МИД Китая Мао Нин в пятницу, 3 апреля 2026 года, заявила: «С момента нового обострения напряжённости между Пакистаном и Афганистаном Китай предпринимает посреднические усилия всеми способами, поддерживая тесные контакты с обеими сторонами через различные каналы и предоставляя платформу для диалога». Она добавила: «Обе страны ценят посредничество Китая и приветствуют его, а также готовы вновь вернуться за стол переговоров. Это позитивное развитие событий».
Последняя волна напряжённости между Афганистаном и Пакистаном началась в конце февраля 2026 года после авиаударов, нанесённых Пакистаном по территории Афганистана, и последовавшего обмена обвинениями между сторонами. Исламабад обвиняет Кабул в укрытии движения «Талибан Пакистана», тогда как Кабул отвергает эти обвинения. Эти столкновения считаются самым серьёзным пограничным кризисом с момента возвращения движения «Талибан» к власти в Афганистане в 2021 году, при этом общая граница между двумя странами фактически превратилась в зону прямого противостояния.
На первый взгляд Китай стремится представить себя нейтральным посредником. Мао Нин и другие китайские дипломаты неоднократно подчёркивали, что Пекин лишь «предоставляет площадку для диалога», не становясь на сторону ни одной из сторон. Такая позиция активно продвигается и внутри Афганистана: связанные с «Талибаном» СМИ и официальные лица в Кабуле говорят о «конструктивной и дружественной роли» Китая, рассматривая её как знак взаимного уважения.
Однако геополитическая реальность указывает на иное: Китай не является нейтральной стороной. Его отношения с Исламабадом имеют глубокие исторические, экономические и оборонные корни. В то же время «Талибан», учитывая свою зависимость от китайских инвестиций, фактически демонстрирует готовность соблюдать «красные линии», прочерченные Пекином. Следовательно, китайское посредничество — это не нейтральная дипломатия, а инструмент управления собственными жизненно важными интересами.
Ключевые интересы Китая в этом регионе прежде всего носят характер безопасности. Пекин выражает серьёзную обеспокоенность деятельностью групп, относящихся к политическому Исламу, в Пакистане и Афганистане. Повторяющиеся атаки, совершаемые движением «Талибан Пакистана» против китайских рабочих и проектов в Пакистане, стали тревожным сигналом.
В то же время присутствие джихадистских групп в Афганистане — включая Исламское движение Восточного Туркестана, то есть уйгурские формирования — рассматривается Китаем как прямая угроза. Пекин стремится не допустить превращения афганской территории в новую базу для уйгурских боевиков.
В этом контексте текущее посредничество Китая скорее выглядит как попытка координации совместной политики сдерживания этих групп в сотрудничестве с Пакистаном, нежели как искреннее стремление к достижению мира.
Параллельно с этими вопросами безопасности Китай, ограничивая влияние политического Ислама в согласии с позицией Пакистана, стремится сохранить и расширить своё экономическое присутствие. Нынешняя напряжённость напрямую затрагивает Китайско-пакистанский экономический коридор, стоимость которого превышает 60 миллиардов долларов и который является одним из ключевых элементов инициативы «Один пояс, один путь».
Пограничные столкновения не только нарушили торговлю и транспортные маршруты, но и затормозили расширение этого коридора вглубь Афганистана, включая доступ к месторождениям золота, меди и лития, а также открытие новых путей в Центральную Азию.
Посредничество Китая в этом смысле направлено на закрепление режима прекращения огня, восстановление пограничных переходов и защиту своих инвестиций от рисков. Такой двойственный подход — сдерживание в сфере безопасности и экономическое расширение — отражает стратегический приоритет Пекина, превращающий Южную Азию в зону своего жизненно важного влияния.
Китай также хорошо понимает политику США в регионе. Вашингтон, разжигая или используя существующие напряжения, стремится переключить внимание Пакистана с его главного соперничества с Индией на афганское направление. В рамках такого сценария Индия получает дополнительные возможности для укрепления своего экономического и военного потенциала, что позволяет ей играть роль противовеса Китаю.
Пекин не заинтересован в том, чтобы регион развивался по этому сценарию, поскольку усиление позиций Индии неизбежно ослабит стратегическое влияние Китая в Индийском океане и Южной Азии.
Исходя из этого, политика Коммунистической партии Китая формируется на основе глубокого идеологического неприятия политического Ислама и серьёзных опасений по поводу его усиления в регионе. Партия рассматривает исламские движения как экзистенциальную угрозу своему контролю над Восточным Туркестаном, а также как фактор нестабильности в прилегающих регионах. Особую тревогу вызывают такие группы, как Исламское движение Восточного Туркестана (уйгуры), которые могут использовать территорию Афганистана как базу для своей деятельности. Дополнительным фактором стали атаки пакистанского «Талибана» на китайские проекты в Пакистане, что усилило обеспокоенность в сфере безопасности.
Наряду с этим ключевую роль играют экономические интересы. Пограничная напряжённость угрожает Китайско-пакистанскому экономическому коридору, а также планам расширения инициативы «Один пояс, один путь» в Афганистан, включая доступ к стратегическим ресурсам — литию, меди и золоту.
На геополитическом уровне Китай противостоит стратегии США, направленной на использование этих кризисов для отвлечения Пакистана от противостояния с Индией, что позволит укрепить позиции Нью-Дели как противовеса Пекину.
Таким образом, китайское посредничество представляет собой инструмент управления напряжённостью, сдерживания общих угроз и одновременного углубления своего экономико-военного влияния, а не нейтральную попытку достижения мира.
