На протяжении долгого времени в арабских странах настойчиво продвигалась идея о том, что политическая стабильность является предварительным и обязательным условием экономического развития, и что любая политическая прямолинейность якобы ведёт к хаосу и подрыву роста. Отождествление политической стабильности развитию, стала одной из наиболее устойчивых конструкций в арабском политическом дискурсе со времён так называемой эпохи «независимости». Всё это время широко насаждалось представление о том, что развитие возможно лишь в условиях политической стабильности, которая, как правило, понималась не как устойчивость, основанная на легитимности и институтах, а как силовой контроль в интересах правящих режимов, в целом ориентированных на западные государства, и как отсутствие открытого конфликта.
Однако примечательно, что многие страны, пребывающие в длительной политической стабильности, так и не смогли добиться устойчивого экономического развития. Также и государства, пережившие политические трансформации, зачастую оказывались неспособными сохранить экономическую стабильность. Здесь возникает ключевой вопрос, касающийся характера связи между стабильностью и развитием: является ли эта связь жестко обусловленной? Или же она является взаимодополняющей? Или же взаимоисключающей — особенно в арабском контексте?
Для понимания этой проблемы следует обратиться к политической экономике. Исследования в этой области указывают на наличие связи между политической стабильностью и экономическим ростом, однако эта связь не носит линейного характера. Она зависит от множества переменных, среди которых — тип политического режима, личность правителя и его ориентиры, структура экономики — рентная или производственная, а также наличие либо отсутствие институтов подотчётности и прозрачности. Отсутствие таких институтов приводит к тому, что формируется так называемая мнимая стабильность, которая не даёт развития, а, напротив, порождает институциональную коррупцию и серьёзные перекосы в распределении ресурсов.
В арабской реальности мы чаще всего сталкиваемся с навязанной, принудительной стабильностью, которая лишь откладывает кризисы, но не предотвращает их.
Можно привести ряд наглядных примеров.
Египет. Несмотря на модель последнего десятилетия, в которой «безопасность» и «стабильность» были возведены в абсолютный приоритет — пусть даже в жёсткой форме, основанной на огне и мече, — это не привело ни к какому реальному развитию. Напротив, вырос государственный долг, снизилась покупательная способность населения, углубился разрыв между социальными слоями, при почти полном исчезновении среднего класса. В результате общество оказалось разделённым на крайне бедных и чрезмерно богатых.
Страны Персидского залива. Они достигли высоких уровней зависимой стабильности и экономического роста, основанного прежде всего на нефтяной ренте, а не на политическом или экономическом участии общества. Что делает такую стабильность обусловленной финансовыми возможностями, а именно нефтью, а не институтами, и, следовательно, уязвимой при любом сокращении ресурсной базы.
Алжир. Страна пребывает в состоянии застоя, в инерционной стабильности, то есть формальная политическая стабильность без реального развития. Это привело к социальному напряжению, которое частично вылилось в протесты 2019 года. Сегодня, в условиях стабильности, которая лишь откладывает кризис, не предлагая ему коренного решения, Алжир вновь стоит на пороге возможного взрыва.
В арабском политическом дискурсе политическая стабильность, как правило, не определяется через верховенство закона, мирную сменяемость власти или наличие сильных и независимых институтов. Она сводится к одному единственному смыслу, а именно к отсутствию любых изменений, будь то протестных или политических, и к подавлению любой конкуренции и голосов несогласных. В результате стабильность в арабских странах превращается в принудительную стабильность, основанную на репрессиях, а не на социальной сплочённости, а государственные институты из органов служения обществу трансформировались в аппараты контроля, грабежа и репрессий в интересах правящей элиты.
В таком контексте развитие остаётся отложенным проектом, который используется одновременно и как обещание, и как средство запугивания. Оно постоянно откладывается «на потом»: после достижения полной стабильности, после устранения «хаоса», после подавления осуждающих голосов — и эти после ни когда не заканчиваются, но развитие так и не наступает.
Отсюда следует вывод: стабильность, навязанная силой, не формирует прочные и эффективные институты, а, напротив, закладывает основу для лоялистов и коррупции. При отсутствии подотчётности и прозрачности ресурсы страны превращаются в трофеи для правящей элиты, поддерживаемой внешними силами. Именно поэтому в арабских странах навязывается стабильность без перемен и развитие без участия общества — развитие, которое в большинстве случаев опирается на рентную экономику: сырьевые богатства, помощь, переводы, международные займы и тому подобное.
При анализе опыта «арабской весны» некоторые видят в нём доказательство того, что любые перемены неизбежно ведут к хаосу. Однако более вдумчивое изучение показывает, что взрыв стал следствием накопительного эффекта от длительного отсутствия развития и справедливости. Более того, страны, которые вернулись к прежнему состоянию «стабильности» без реальных изменений, столкнулись с теми же кризисами, но в ещё более острой форме — как это произошло в Египте и Тунисе. Стабильность, не опирающаяся на легитимность, — это хрупкая, временная стабильность, неизбежно чреватая новым взрывом.
Сирийский случай. До 2011 года Сирия на международном уровне классифицировалась как государство с высокой степенью безопасности и «стабильности» — за счёт жёсткого контроля со стороны силовых структур. Политической конкуренции не существовало вследствие репрессивного, глубоко укоренившегося силового режима, который сохранял своё господство не на основе общественного договора, а посредством принуждения. Этот режим был заложен Хафезом Асадом с момента его прихода к власти. Он выстроил экономику кланового капитализма, при котором средний класс был вытеснен прослойкой, связанной с режимом, тогда как бедность и репрессии расширялись в интересах правящей верхушки и её союзников.
После 2011 года эта «стабильность» рухнула, и иллюзия рассеялась: ситуация взорвалась, поскольку не существовало ни действенных общественных институтов, ни подлинного экономического развития. Отсутствие легитимности и монополизация экономики стали одними из ключевых причин взрыва, в результате чего государство превратилось в поле сражения. В политической науке известно, что принудительная стабильность рушится при первом серьёзном потрясении, и если бы не внешняя поддержка, режим не продержался бы долго. На фоне разрушения инфраструктуры и разграбления ресурсов экономика рухнула, общество распалось, а репрессивный режим продолжал существовать лишь за счёт внешнего финансирования и поддержки.
8 декабря 2024 года режим Башара Асада пал после четырнадцати лет войны, и начался переходный этап под руководством «Хайат Тахрир аш-Шам», после чего Джулани был назначен временным главой страны. Однако текущая реальность свидетельствует о воспроизводстве логики прежнего режима — как в политике, так и в экономике, лишь со сменой элит и риторики, но без изменения самой сути правления.
Среди наиболее заметных проявлений воспроизводства структуры прежнего режима, следующее:
- сосредоточение власти в руках одного человека или узкого круга лиц, вытеснение институтов и отсутствие разделения властей;
- жёсткая централизация политических и силовых решений и их зависимость от внешних источников, что повторяет ту же модель, по которой шла прежняя Сирия;
- легитимность, основанная на логике «кто освободил — тот и правит», подобно прежнему принципу «кто защищает — тот и правит»; в обоих случаях легитимность выстраивается на страхе;
- отказ от партийного плюрализма и формирование страха перед политикой;
- возвращение экономики кумовства, монополий и коррупции;
- отсутствие чёткой экономической стратегии развития, а вместо этого мы видим лишь внешний диктат, реализуемый новыми местными инструментами, и усилия направленные на управление кризисом, а не на его решения.
Ради объективности следует отметить и некоторые различия — не в качестве оправдания, а в порядке пояснения:
- нынешнее управление осуществляется в разрушенном, раздробленном государстве, лишённом реальных ресурсов и испытывающим раскол из-за различных приспешников внешних сил;
- пока отсутствуют тотальные, шаблонные репрессии, характерные для прежнего периода, однако усиливается давление силовых структур, и существует опасение его перерастания во внутри-суннитское столкновение, в дали от малых этнических групп, находящихся под защитой внешних сил;
- риторика переходного правосудия и конституционного процесса остаётся в большей степени теоретической, чем практической, при том что отдельные её элементы уже применяются в пользу малых этнических групп под внешним давлением.
Начинает формироваться новый авторитаризм под лозунгом стабильности и предотвращения хаоса. И он опаснее прежнего, поскольку порождает глубокое разочарование среди революционного народа, уничтожает моральный дух и закладывает семена отложенного взрыва.
Соответственно, становится очевидно, что падение режима семьи Асадов не привело автоматически к демонтажу самой логики правления. Модель осталась прежней — изменились лишь лица. А стабильность, не основанная на коренном изменении структуры власти, остаётся хрупкой и подверженной краху, какими бы революционными или переходными лозунгами она ни прикрывалась.
Будущее региона будет определяться не способностью власти навязывать порядок силой, а её способностью сломать сам этот порочный шаблон и выстроить систему, основанную на независимости, легитимности и участии общества, систему, неприемлющую лояльность перед внешними силами и опирающуюся на идеологические принципы, обладающие потенциалом противостоять вызовам.
Сирийский народ остаётся решающим фактором в этом противостоянии — именно этого и опасаются международные силы, потому и стремятся его ослабить. Однако этот народ жаждет справедливости, величия и свободы и видит выход в возвращении к правлению по шариату Аллаха. Об этом свидетельствуют лозунги и протесты. И несмотря на попытки информационной блокады, природа народа Шама остаётся устремлённой к возобновлению Исламского образа жизни.
Испытания, с которыми мы сталкиваемся сегодня, — это этап отделения истины от лжи, чтобы началось решающее противостояние между приверженцами истины, стремящимися воплотить благую весть Посланника Аллаха ﷺ о возвращении праведного Халифата по методу пророчества, и приверженцами заблуждения, чью ложь обнажили и лишили покрова эти испытания. Вот тогда исполнится обещание Аллаха Всевышнего.
وَعَدَ اللَّهُ الَّذِينَ آمَنُوا مِنكُمْ وَعَمِلُوا الصَّالِحَاتِ لَيَسْتَخْلِفَنَّهُم فِي الأَرْضِ كَمَا اسْتَخْلَفَ الَّذِينَ مِن قَبْلِهِمْ وَلَيُمَكِّنَنَّ لَهُمْ دِينَهُمُ الَّذِي ارْتَضَى لَهُمْ وَلَيُبَدِّلَنَّهُم مِّن بَعْدِ خَوْفِهِمْ أَمْنًا يَعْبُدُونَنِي لا يُشْرِكُونَ بِي شَيْئًا وَمَن كَفَرَ بَعْدَ ذَلِكَ فَأُوْلَئِكَ هُمُ الْفَاسِقُونَ
«Аллах обещал тем из вас, которые уверовали и совершали праведные деяния, что Он непременно сделает их наместниками на земле, подобно тому, как Он сделал наместниками тех, кто был до них. Он непременно одарит их возможностью исповедовать их религию, которую Он одобрил для них, и сменит их страх на безопасность. Они поклоняются Мне и не приобщают сотоварищей ко Мне. Те же, которые после этого откажутся уверовать, являются нечестивцами» (24:55).
