Проблема в подходе к палестинскому вопросу заключается не в отсутствии инструментов или ограниченности возможностей, а в самой интеллектуальной структуре, на которой последние сто лет формировалось политическое мышление сынов Исламской Уммы.
На протяжении всей своей истории патриотизм не был проектом освобождения. Его историческая функция и суть заключаются в другом: он был инструментом, предназначенным для перепрошивки сознания, встраивания его в рамки локализованных квазигосударств, навязанных колониальными державами. Так превращение вопроса Палестины в «национальный вопрос» было не чем иным, как шагом в процессе её отрыва от Уммы, её сознания и акыды и включения её в узкую политическую парадигму, изначально созданную для управления народами и закрепления границ разделения.
В своей сути патриотизм — это дискурс, лишённый философского или стратегического содержания. Он представляет собой пустую форму принадлежности, которая не даёт ответов на ключевые вопросы, касающиеся экономики, политики, религии или общественного устройства. Национальная идентичность, благодаря своей бесконтрольной гибкости, охватывает и светского, и религиозного, демократа и тирана, либерала и социалиста, не предоставляя при этом никакой ясной концепции о смысле политического существования или о положении палестинского вопроса в структуре общественного сознания. Именно это интеллектуальное опустошение позволило превратить палестинскую проблему в управляемое досье, о котором ведут переговоры международные силы, а не в идеологическую и цивилизационную проблему, связанную с сутью существования Уммы и смыслом её бытия.
Что ещё хуже, так это то, что националистическая идеология не просто оказалась неспособной выработать концепцию освобождения, но и сыграла активную роль в закреплении поражения. Она обозначила вопрос Палестины в соответствии с логикой политических границ, а не с позиции её доктринального значения; сузила его от символа борьбы меж цивилизациями до статуса народа, ждущего признания со стороны международной системы. А поскольку сама эта международная система является порождением колониального господства, то националистическое мышление оказалось замкнутым внутри структуры, изначально созданной для его ограничения, а не освобождения. Так реальность стала мерилом возможного, международная легитимность — пределом стремлений, а переговоры — целью политики, а не её средством.
Так, структура националистического дискурса основана на подмене фундаментальных вопросов второстепенными. В нём игнорируется вопрос: Какова природа конфликта?, сосредоточиваясь на вопросе: Какой формат решения приемлем для международного сообщества? Вместо вопроса: Кто такая Умма? задаётся вопрос: Что есть правительство? И вместо: В чём наша обязанность? в нём спрашивается: Чего возможно достичь в текущих реалиях?
Так сознание человека, обладающего акыдой и глобальной миссией, превращается в сознание человека, ограниченного административной функцией, занятого улучшением условий поражения, а не его искоренением. Вот почему националистическая мысль породила лишь эмоциональную риторику, десятилетиями повторяющую одни и те же лозунги, лишённые мыслительного содержания, не имея идеологического проекта или идейной основы. Она опирается на пагубную зависимость от внешних сил и международного признания, делает ставку на изменчивые настроения мировых держав и молчаливо принимает тезис о том, что история предопределена, а реальность — рок, который нельзя преодолеть.
Кризис национализма носит не только политический, но и прежде всего просвещенческий кризис, так как это модель мышления, воссозданная в рамках границ, очерченных Сайксом и Пико, которая не выходит за пределы контуров, нарисованных колонизатором, а действует в соответствии с его логикой, укрепляя её и придавая легитимность разделению. И поскольку логика национального квазигосударства по природе своей узка, она сводит понятие Уммы к географическим картам, идентичности к национальности, а конфликт — к набору соглашений и договоров. Тем самым у сознания теряется способность постичь суть происходящего как идеологического противостояния между двумя проектами, а не как спора о географических проектах.
В противоположность этому, мышление, основанное на акыде Уммы, рассматривает Палестину не как просто проблему, а как основополагающий элемент в сознании, акыде и идентичности Уммы. Оно возвращает Палестине её особый статус в религиозной и исторической памяти, отвергая применение к ней логики «спорной территории», придавая этому конфликту его подлинный статус, а именно: противостояние между исламским, объединяющим и цивилизационным проектом и колониальным поселенческим проектом, цель которого — расчленить Умму и лишить её идентичности. Поэтому в рамках этого мышления целью становится не поиск «приемлемого решения» для других, а восстановление роли и действенности Уммы и формирование её собственного цивилизационного проекта.
Освобождение с этой точки зрения — это не просто политический процесс, а прежде всего мыслительный процесс. Невозможно рождение освободительных проектов в рамках идейной конструкции, предназначенной для утверждения разделения. И невозможно возникновение идеологического проекта в сознании, в котором государственные границы выше Акыды, компромисс — выше истины, а «реализм» — выше шариатской обязанности. Возвращение Палестины начинается с возвращения её значения. Так же как освобождение земли невозможно без освобождения сознания от концептуальных рамок, навязанных колониализмом.
История подтверждает, что освобождение Палестины всегда было делом всей Уммы, а не отдельных национальных образований. Первым, кто открыл Иерусалим, был халиф Умар ибн аль-Хаттаб — не уроженец Палестины, а выходец из Аравийского полуострова. Освободители Палестины всегда были извне — как в этническом, так и в географическом смысле: Салах ад-Дин аль-Айюби, Кутуз, Бейбарс, а затем Османское государство, оберегавшее эту землю четыре столетия. Уже одно это является неоспоримым доказательством того, что Палестина не может быть освобождена усилиями лишь части Уммы. Это возможно только с возрождением всей Уммы.
В рамках мышления, основанного на акыде Уммы, Палестина — это не просто чья-то «родина», а символ веры, неотъемлемая часть миссии и идентичности Уммы, а также один из ключевых элементов её сознания. В этом смысле это не вопрос отдельного народа, а вопрос всей Уммы, не вопрос политики, а вопрос веры. Любой проект, продвигаемый вне этой парадигмы, обречён быть заложником пораженческой структуры, вне зависимости от организованности их рядов, от декларируемых ими лозунгов и поднимаемых ими флагами.
