Разговоры о снятии или приостановке санкций против Сирии изначально не были ни невинными, ни гуманитарными, как это преподносилось в медиа. Напротив, они с самого начала сопровождались жёсткими условиями, которые ясно демонстрируют, как давление переходит от формата всеобъемлющих санкций к более опасной и глубокой форме — прямому политическому контролю, надзору за суверенным решением и привязке экономического «восстановления» к уровню удовлетворённости Америки.
То, что предлагается сегодня, — это не отход от «Закона Цезаря», а его воспроизводство в более мягкой упаковке, но с ещё более полным вмешательством и более глубоким проникновением в ключевые структуры государства и общества.
С самого начала приостановку санкций изображали как историческое достижение и выпавший шанс, игнорируя базовую истину о том, что сами санкции были несправедливостью и агрессией, прежде всего направленной против простых людей — в их повседневной жизни, лечении и пропитании. Следовательно, отмена этого закона не является милостью, тем более не должна оплачиваться уступками. Однако Америка, в свойственной ей манере, не отказывается от своих рычагов давления, а лишь меняет их форму в зависимости от сложившейся ситуации.
«Закон Цезаря» по своей сути никогда не был просто экономическими санкциями. Он представлял собой политические ограничения для навязывания Сирии определённого курса, направленного на переустройство системы власти, контроля над политической и силовой структурами и увязку восстановления страны и экономики с условиями «политического перехода» в соответствии с американским видением. После падения режима Башара, если бы Запад был искренним, санкции должны были быть автоматически отменены, поскольку они вводились против режима, которого больше не существует. Но произошло прямо противоположное: санкции были сохранены, а затем был открыт путь к их условному смягчению — так, чтобы превратить их из коллективного наказания в изощрённый инструмент шантажа.
Картина, которая сегодня выходит на первый план и связана с условиями Конгресса США для отмены «Закона Цезаря», предельно ясно отражает этот сдвиг. Эти условия не касаются помощи людям или восстановления того, что разрушила война. Они сосредоточены на чувствительных политико-оборонных кейсах, а именно, на «борьбу с терроризмом» в американском понимании, устранение тех, кого они называют «иностранными боевиками», защита малых этнических групп по навязанным стандартам и контроль над принятием военных решений. Всё это происходит в рамках чётких временных сроков и с механизмами, которые можно назвать «кнопками возврата к заводским настройкам», позволяющими мгновенно восстановить санкции, если курс страны отклонится от заданной линии.
Последние заявления были откровеннее, чем когда-либо прежде. Министры иностранных дел Европейского союза говорили не о полном снятии санкций, а о «дорожной карте», «пристальном наблюдении» и «возможности отмены решения при ошибочных шагах». Иначе говоря, речь идёт о постоянном режиме надзора, который по своей сути ничем не отличается от «опекунства», в которым Западу предоставляется право оценивать внутреннюю политику, судить о направлениях развития государства и вмешиваться в них при необходимости. Даже вопрос открытия посольств подаётся не как дипломатическая нормализация, а как средство их прямого присутствия, своими глазами и ушами, внутри Дамаска.
Самое опасное во всём этом — открытая увязка смягчения санкций с формой правления. Постоянные акценты на «инклюзивном межконфессиональном управлении» и «светском государстве» ясно показывают, что дело не в экономике, а в идеологии и политике. Америка боится не хаоса как такового, а того, что Ислам заполнит политический вакуум в качестве системы жизни и правления, выходя за рамки навязываемых ею капиталистических шаблонов. Поэтому у неё всегда наготове лозунги «борьбы с экстремизмом» и «защиты меньшинств» используемые, как дубинка на случай любого отклонения от желаемой модели.
В этом смысле переход от санкций к надзору — не ослабление давления, а его реорганизация. В период «Закона Цезаря» давление было грубым и всеохватывающим, но политически затратным. Сегодня же оно стало избирательным, условным, сопровождаемым мягкой гуманитарной и медийной риторикой, с куда большей способностью к прямому вмешательству в дела политического и экономического характера. Это попытка управлять Сирией извне — не через военную оккупацию, а через международное «признание».
Игнорирование этих фактов и празднование отмены санкций служит лишь воспроизводству иллюзий. Исторический опыт взаимодействия с Западом, как в Сирии, так и за её пределами, подтверждает, что за каждой уступкой, на которую соглашаются сегодня, завтра последует новая, а список их условий бесконечен. Тот, кто связывает свой кусок хлеба с удовлетворённостью внешних сил, в итоге оказывается неспособным принять даже самое простое самостоятельное решение.
Сегодня требуется не успокаивающая Запад риторика и не погоня за его благосклонностью, а трезвое осмысление характера политической битвы после падения режима. Ведь эта битва не закончилась — она лишь изменила форму. Следовательно, независимость в принятии решений, построение самодостаточной экономики, использование собственных ресурсов и выстраивание внутренней безопасности вдали от внешнего диктата — это ключевые элементы для срыва новой формы опекунства со стороны Запада. Ставка же на приостановку или отмену санкций как путь к спасению — это ставка на иллюзию.
В заключение: происходящее сегодня — это подлинное испытание. Либо жертвы долгих лет будут увенчаны свободным суверенным государством, отвергающим превращение страны в полигон политических и экономических экспериментов, либо зависимость будет воссоздана, но более изощрёнными средствами. Между этими двумя вариантами остаётся неизменным одно: Америка и её союзники никогда не были и не будут заинтересованы в благе для этой Уммы. Путь к достоинству открывается не ключами Вашингтона, а осознанной внутренней волей, которая не продаёт суверенное решение в обмен на временное смягчение блокады.
